Первые признаки дискомфорта в области паха у меня появились на втором уроке первой пары в институте… Когда я вышел на перекур, мне показалось, что мошонка как-то не так себя ведет — я вдруг стал ее ЧУВСТВОВАТЬ. Было такое ощущение, что правое яйцо «тянет» вниз, словно только для него гравитация с каких-то хуев неожиданно увеличилась. «Ну, мало ли, — наивно подумал я, — пройдет…» А хрен там! Через час я уже не мог даже сидеть за партой: яйцо жутко болело и ныло, причем явно начало увеличиваться в размерах! Я смылся с лекции и подался домой, но пока добрался до своей берлоги, уже практически не мог ходить… Внимательный осмотр привел к удручающему выводу: с яйцом что-то не так. Оно прилично припухло и причиняло невыносимую боль при малейшей попытке передвинуть его по любой из трех осей координат. Ощущение было сродни хорошему удару с носка по яйцам, тока как будто тебя били непрерывно — как бы на одной ноте, постоянно в пике болевого порога, за которым уже происходит потеря сознания. Пиздец. Я не мог найти себе места, и трупом лежал на диване, боясь пошевелиться… Сказать, что я запаниковал, было бы неправдой — я просто обосрался от ужаса! А тут еще приперлась жена с работы и давай надо мной подтрунивать, не врубившись со старта во всю серьезность проблемы. Зато потом, когда поняла, что я нихуя не шучу, она вылила на меня кучу говна, типа, что надо меньше ебаться где попало и не цеплять всяких болячек. Я вяло отстреливался, при каждом резком движении покрываясь холодным потом… В конце концов ей стало меня жалко, и она перестала доебываться, сосредоточившись вместе со мной на вопросе «Что делать?» Ни, блядь, Ленин, ни, сука, Чернышевский ответа на этот вопрос нам дать, увы, не могли. Мы решили все-таки подождать до утра: а вдруг это пройдет само (как та забеременевшая девушка: «А вдруг само рассосется?... ») Наивные.
Наутро я проснулся, и все мои чувства сразу сфокусировались на мошонке — не болит! Ура!!! Я радостно сбросил ноги с кровати, и тут же рухнул на пол — в семейниках яйцо провисло, и я охуел от адской боли…
Короче, надо было срочно что-то делать. Посоветоваться я мог только с отцом, который работал на «скорой» — уж он-то в этой жизни видел все. Я набрал его телефон (он как раз был на дежурстве), и рассказал о своей беде. «Это очень похоже на орхоэпидедимит. В любом случае надо немедленно в больницу. Собирайся, я через час за тобой приеду!» «Чего-чего? Орхо… Что?» Я, конечно же, не запомнил названия, но, судя по серьезному голосу отца, понял, что дело нешуточное.
Через час я выл от боли в карете скорой помощи, кляня наши ебучие городские дороги, которые по количеству ухабов ничуть не отличались от сельских.
В приемном отделении урологии суровый врач приказал спустить штаны. Спустил. Это был заведующий отделением, в которое мне предстояло лечь, приятель моего отца еще по институту. Он сначала аккуратно потрогал мою мошонку, а потом вдруг резко запустил пальцы куда-то внутрь — я заорал и отчаянно задергался, но он, падла, продолжал щупать только ему ведомую хуету у меня в паху, от чего я забился в агонии как раненый заяц. Наконец, он отпустил меня, и я рухнул на кушетку, обливаясь холодным потом. «Да-а-а… — вытирая руки полотенцем, задумчиво сказал он отцу. — Воспаление семенного канатика у него». «Ну, я ж сразу сказал — орхоэпидегимит! — радостно воскликнул папа, но тут же осекся, увидев мою рожу, в которой не было ни кровинки. — Минимум месяц будешь лежать… Дело серьезное: если запустить, можно остаться бесплодным. И готовься — жопу колоть будут долго и много…» Та хуле, я был готов ко всему, лишь бы это приключение закончилось побыстрее!
И уже через пятнадцать минут я сидел на койке в палате, в которой, кроме меня, лежали еще пятеро несчастных…
Лечение мое состояло из процедур, которые так или иначе были направлены на вторжение в мой организм. Каждые 6 часов мне вкатывали по три укола в жопу, причем не ебет день это был или ночь. Ежедневно по утрам мне делали аутогемотерапию — брали кровь из вены и кололи ее все в ту же жопу. Причем, с каждым днем количество взятой из вены крови увеличивалось на куб — и так до десяти кубов, а потом по нисходящей обратно… Блять, уже через неделю моя жопа стала похожа на старую мишень в солдатском тире, а к концу «срока» — на дуршлаг. Исколотые булки настолько одеревенели, что медсестра погнула не одну иголку, пытаясь найти место, куда ее можно было еще воткнуть.
В правом крыле третьего этажа урологии лежали мужики, больные всякой уму не постижимой хуетой — от тяжелейших органических поражений до различных, в том числе и производственных, травм мочеполовых путей. Врачи отделения резали, кромсали, укорачивали и подшивали почки, мочевые пузыри и мошонки. Я быстро перестал удивляться, встречая в коридоре больных, из живота которых торчал бандаж в виде выведенной наружу трубки, из которой капала моча в привязанную к поясу бутылочку.
В первый же день на меня надели специальное приспособление в виде таких себе трусов из плотной ткани, которые плотно поджали мои яйца, зафиксировав их в одном положении — чтоб не телепались при ходьбе и не провисали при вставании с кровати. Дело нужное. Конструкция этих трусов позволяла срать и ссать, их не снимая — удобно шопиздец! В то время как яйца были плотно, но не сильно зафиксированы, хуй свободно возлежал сверху. Этот чудо-трусняк меняли на чистые через день, причем делала это в манипуляционной молоденькая медсестричка, одной рукой аккуратно и нежно разматывая мою мошонку, а другой приподнимая хуй. Может, в иной ситуации я бы не смог удержаться и позволил бы ему хотя бы привстать. Но здесь даже мысли об этом не было, хотя само зрелище было зачетное…
Каждое утро все отделение ссало в туалете не в унитаз, а в банки, которые тут же собирали суетливые санитарки. И не дай бог твои анализы вдруг отклонялись от нормы — тебе сразу назначали новое лечение, автоматом удлиняя срок пребывания в этой богадельне!
Но самое страшное слово, которое пациенты урологии боялись даже произносить вслух, было «цистоскопия». О! Эта процедура затыкала за пояс самые изощренные пытки средневековой инквизиции! Она состояла буквально в следующем: вам давали выпить какую-то дрянь, которая окрашивала ваши мочевыводящие пути в… не помню уже какой цвет, затем милая медсестра, разложив вас на топчане, брала в руки ваш хуй и через залупу безжалостно всовывала в мочеточник такую себе длинную, смазанную вазелином трубочку, на конце которой было что-то типа видеокамеры. Трубочка всовывалась, в зависимости от вашей болячки, на различную длину — покороче, если надо было посмотреть мочевой пузырь, и поглубже, если надо было посмотреть, что там у вас в почках… Изувер-врач в это время зырил на экран монитора, где камера показывала очень интересное для него кино.
Каждый день после утреннего обхода вся палата с ужасом ждала старшую сестру, которая командирским голосом, не терпящим возражений, могла скомандовать: «Такой-то! На цистоскопию!» Это был приговор. Первый из нашей палаты, кого при мне «забрали» в манипуляционную на эту процедуру, был парень из пригорода с камнями в почке. Ахуевший, он побрел к дверям, и обернулся, окинув нас обреченным взглядом, словно прощаясь… Через полчаса он заполз обратно на трясущихся ногах, держась за стенку — его лицо было белым, а глаза круглыми от ужаса. «Ебать, пацаны… Ебать… — повторял он шепотом, рухнув на койку. — Это пиздец…» Оказалось, что ему повезло больше всех: цистоскопию проводила ссыкуха-практикантка, которая вместо мочеточника всунула ему трубку в семенной канал. «Чувствую, у меня яйцо сейчас просто разорвется! Скосил глаза, а у меня мошонка натянулась, и как будто изнутри нее что-то вылезти хочет… А она на экран вместе с врачом смотрит, а сама сунет, сучара, хуйню эту мне в хуй! Ору, что ж ты, сука, со мной делаешь?! А она увидела, и мило так: «Ой, извините, я, кажется, промахнулась…» Не, мужики, я ебу! Если еще раз назначат — сбегу нахуй отсюда…» Добрые санитарки сразу посоветовали ему на пару дней привязать к хую какую-нибудь баночку, потому что пещеристые тела от проникновения в них блядской трубочки, несоизмеримо большей в диаметре, чем мочеиспускательный канал, расширились, и моча по мере поступления непрерывно капала с конца. Что он и сделал. И таки да, через пару дней все пришло в норму. Но впечатления у него наверняка остались на всю жизнь…
Здесь замечу, что мой добрый папа, пусть земля ему будет пухом, когда вопрос о моей госпитализации был решен, предупредил меня об этой экзекуции: «Смотри, сынок, если тебе вдруг назначат цистоскопию, отказывайся наотрез — для лечения твоего заболевания это не нужно! Хотя, тебе и так вряд ли ее назначат». Каюсь, ибо каждый раз внутренне торжествовал, зная, что меня эта участь минует, но вместе со всеми делал вид, подлец, что тоже волнуюсь в ожидании неизбежного…
Вообще, тот, кто хоть однажды лежал в больнице, в курсе, что такое братство больных. От нечего делать они знакомятся друг с другом, пиздят «за жизнь», дни напролет рубятся в настольные игры и совместно пожирают продукты, принесенные им близкими. Ну и, естественно, самые главные разговоры — это рассказы о собственных болячках. Чего я, блядь, тока не насмотрелся и не наслушался! Не могу не привести пару ярких примеров.
Ну, камни в почках, мочевом пузыре, нефриты и другая подобная жуткая поебень — это банально и неинтересно. А вот был у нас в соседней палате сельский мужичок лет пятидесяти, с которого мы уссывались, как только его видели. Он подрабатывал разнорабочим на стройке, и им с братвой нужно было перенести бетонную плиту. Человек десять подняли ее, передвинули на нужное место и благополучно положили ему на левое яйцо… На вопрос как он туда подлез, он отвечал кратко: «А хуй его знает», ссылаясь на то, что был конец рабочего дня, и он был уже «немного не в себе». В результате яйцо превратилось в блин. Потешаться над ним нам пришлось недолго, потому что в отделении урологии все подобные истории заканчивались быстро и одинаково — раздавленное яйцо ему отхуярили и отпустили восвояси с одним. Правилось: убрано упоминание несовершеннолетия |