Меня тут пригласили на свидание, я пристроила детей на вечер и почти уже собралась–намазалась, как позвонил дед. Жаловался, что плохо себя чувствует, рука отнимается и скучно и нехорошо ему. Чертыхаясь, отменила свидание, переодеваться уж не стала, выпила пару рюмочек в сердцах и потелепалась на каблуках в метро, потом какой–то бесконечный автобус, потом еще таким парком не парком, сквером не сквером, а какие–то заросшие дворы между кирпичных пятиэтажек. И такая тоска накатила, купила бутылку пива, улеглась в какой–то беседке на скамью, лежу, смотрю сквозь заросли на другие заросли. А снаружи на детской площадке подростки болтают, потом разбежались, остались только двое — парнишка лет десяти–одиннадцати, совсем ребенок, голова бритая такая, и девица такая уже вполне взрослая, может, лет четырнадцати, трудно понять. Хабалка вполне оформившаяся. Лежу я на скамейке и смотрю сквозь листья на небо, а она ему объясняет в подробностях особенности плотских взаимоотношений между мужчинами и женщинами. А он интересуется, расспрашивает, стесняется, а она ему довольно грубо, но явно с удовольствием разъясняет, "ну ты чо дурак что ли" употребляет слова и все такое. Потом он что–то такое спросил, она засмеялась радостно и они ушли. Я полежала еще немножко и пошла дальше. А дед, когда я пришла, уже умер, лежал ровно–ровно, одну руку на живот положил, а другую возле лица.