В девяностых я, помимо основной работы, руководила кружком вышивки в местном доме детского творчества. Одни приходили, другие уходили - в кружке всегда было около десятка девочек 8-16 лет.

Почти всех я помню по именам, кроме разве что тех, кто посещал занятия не дольше месяца. Иногда по праздникам мы с девочками устраивали различные мероприятия - от простых чаепитий до костюмированных представлений. Все оставались довольны.

Катя, лет 12-13, выделялась фантазией (часто сама придумывала узоры для вышивок, когда все остальные брали из имеющихся у меня образцов) и, как мне казалось, артистизмом. Мы обсуждали предстоящее представление по поводу Нового года, я зачитала сценарий: "Иван кидает в медведя валенком", поясняю девчонкам: Лена, кинешь в Катю, ага?

Катя поднимает внезапно изменившееся, напряженное лицо: "Почему я должна быть медведем? Почему вы выбрали именно меня?" Я пытаюсь объяснить, что она здорово умеет изменять свой голос, и что она... кругленькая. Это последнее слово стало одной из худших ошибок в моей жизни. На лице Кати мелькнула обида, и она выбежала из кабинета, а потом и из здания, оставив свою сумку, принадлежности для вышивки и даже зимнюю одежду.

За вещами она не вернулась ни на следующий день, ни в день очередного сбора кружка, и через ее одноклассниц, затем учителей я узнала ее телефон и позвонила маме. Заодно поинтересовалась, как девочка себя чувствует.

Мать сказала, что она уже несколько дней лежит и плачет, а когда к ней обращаются родственники - впадает в ярость, требует, чтобы они вынесли на помойку все зеркала в доме и никогда больше не готовили и не покупали еду.

Мне не хватило духу рассказать матери Кати, что я причастна к состоянию ее дочери. Я лишь назначила ей встречу и передала дочкины вещи.

Не знаю, рассказала ли сама Катя родителям о том, кто ее обидел. Я больше никогда ее не видела и не слышала о ней. Возможно, я испортила человеку самооценку на всю жизнь.